Неточные совпадения
[Маврокордато, Миаули, Канари — греческие полководцы в период национальной войны за освобождение Греции от турецкого
ига (1821–1828).]
Что́ бал? братец, где мы всю ночь до бела дня,
В приличьях скованы, не вырвемся из
ига,
Читал ли ты? есть книга…
Юношей он инстинктивно берег свежесть сил своих, потом стал рано уже открывать, что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту мужественность, в которой должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед жизнью, какова бы она ни была, смотреть на нее не как на тяжкое
иго, крест, а только как на долг, и достойно вынести битву с ней.
Что за причина? Какой ветер вдруг подул на Обломова? Какие облака нанес? И отчего он поднимает такое печальное
иго? А, кажется, вчера еще он глядел в душу Ольги и видел там светлый мир и светлую судьбу, прочитал свой и ее гороскоп. Что же случилось?
Утешься, добрая мать: твой сын вырос на русской почве — не в будничной толпе, с бюргерскими коровьими рогами, с руками, ворочающими жернова. Вблизи была Обломовка: там вечный праздник! Там сбывают с плеч работу, как
иго; там барин не встает с зарей и не ходит по фабрикам около намазанных салом и маслом колес и пружин.
Но она не знала, что с ней делается, никогда не спрашивала себя, а перешла под это сладостное
иго безусловно, без сопротивлений и увлечений, без трепета, без страсти, без смутных предчувствий, томлений, без игры и музыки нерв.
Кто видывал, как слушает
Своих захожих странников
Крестьянская семья,
Поймет, что ни работою
Ни вечною заботою,
Ни
игом рабства долгого,
Ни кабаком самим
Еще народу русскому
Пределы не поставлены:
Пред ним широкий путь.
Когда изменят пахарю
Поля старозапашные,
Клочки в лесных окраинах
Он пробует пахать.
Работы тут достаточно.
Зато полоски новые
Дают без удобрения
Обильный урожай.
Такая почва добрая —
Душа народа русского…
О сеятель! приди!..
По истреблении мужественных граждан останутся и будут подвластны тебе робкие души, рабства
иго восприяти готовые; но и в них ненависть к подавляющей твоей победе укоренится глубоко.
Прельщенные грубым самозванцем, текут ему вослед и ничего толико не желают, как освободиться от
ига своих властителей; в невежестве своем другого средства к тому не умыслили, как их умерщвление.
Или паче, что ж такое народ, обыкший к
игу мучительства?
— Вы возродитесь, предсказываю вам, — сказал Сергей Иванович, чувствуя себя тронутым. — Избавление своих братьев от
ига есть цель, достойная и смерти и жизни. Дай вам Бог успеха внешнего, — и внутреннего мира, — прибавил он и протянул руку.
— Может быть, для тебя нет. Но для других оно есть, — недовольно хмурясь, сказал Сергей Иванович. — В народе живы предания о православных людях, страдающих под
игом «нечестивых Агарян». Народ услыхал о страданиях своих братий и заговорил.
— Рига —
иго — так, рига — так…
—
Иго — рига — так — так,
иго — так…
Мне один человек, почти профессор, жаловался — доказывал, что Дмитрий Донской и прочие зря татарское
иго низвергли, большую пользу будто бы татары приносили нам, как народ тихий, чистоплотный и не жадный.
По крайней мере со мной, а с вами, конечно, и подавно, всегда так было: когда фальшивые и ненормальные явления и ощущения освобождали душу хоть на время от своего
ига, когда глаза, привыкшие к стройности улиц и зданий, на минуту, случайно, падали на первый болотный луг, на крутой обрыв берега, всматривались в чащу соснового леса с песчаной почвой, — как полюбишь каждую кочку, песчаный косогор и поросшую мелким кустарником рытвину!
Тронет, и уж тронула. Американцы, или люди Соединенных Штатов, как их называют японцы, за два дня до нас ушли отсюда, оставив здесь больных матросов да двух офицеров, а с ними бумагу, в которой уведомляют суда других наций, что они взяли эти острова под свое покровительство против
ига японцев, на которых имеют какую-то претензию, и потому просят других не распоряжаться. Они выстроили и сарай для склада каменного угля, и после этого человек Соединенных Штатов, коммодор Перри, отплыл в Японию.
Песни, напоминавшие татарское
иго, и буйные вопли quasi-веселья оглашали более нежели когда-нибудь океан.
Однажды возбужденное, оно сбрасывает с себя всякое
иго действительности и начинает рисовать своему обладателю предприятия самые грандиозные.
Может быть, Вера несет крест какой-нибудь роковой ошибки; кто-нибудь покорил ее молодость и неопытность и держит ее под другим злым
игом, а не под
игом любви, что этой последней и нет у нее, что она просто хочет там выпутаться из какого-нибудь узла, завязавшегося в раннюю пору девического неведения, что все эти прыжки с обрыва, тайны, синие письма — больше ничего, как отступления, — не перед страстью, а перед другой темной тюрьмой, куда ее загнал фальшивый шаг и откуда она не знает, как выбраться… что, наконец, в ней проговаривается любовь… к нему… к Райскому, что она готова броситься к нему на грудь и на ней искать спасения…»
«А что, — думалось ему, — не уверовать ли и мне в бабушкину судьбу: здесь всему верится, — и не смириться ли, не склонить ли голову под
иго этого кроткого быта, не стать ли героем тихого романа? Судьба пошлет и мне долю, удачу, счастье. Право, не жениться ли!..»
Попытки же снять и преодолеть эту антиномию, чтобы дать исход требованиям рационализма, сбросив
иго антиномического догмата, ведут к ереси монофизитства и монофелитства.
Таковым христианство обнаружило себя уже в начале своего существования, когда даже в отношении к рабству проявило свой «квиетизм», стало учить рабов терпеливому несению своего
ига «для Господа».
Вера свободна от
ига рассудочности (не хочу сказать: разума, ибо она является выражением высшей разумности), рассудок презирает, в лучшем случае игнорирует и не понимает веры.
Долго оторванная от народа часть России прострадала молча, под самым прозаическим, бездарным, ничего не дающим в замену
игом. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на сердце, и все-таки все молчали; наконец пришел человек, который по-своему сказал что. Он сказал только про боль, светлого ничего нет в его словах, да нет ничего и во взгляде. «Письмо» Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека петровской России, она имела право на него: разве эта среда жалела, щадила автора или кого-нибудь?
Народность, как знамя, как боевой крик, только тогда окружается революционной ореолой, когда народ борется за независимость, когда свергает иноземное
иго.
Сочувствие к западному панславизму приняли наши славянофилы за тождество дела и направления, забывая что там исключительный национализм был с тем вместе воплем притесненного чужестранным
игом народа.
Есть Россия киевская, Россия времен татарского
ига, Россия московская, Россия петровская и Россия советская.
Общепринято мнение, что татарское
иго имело роковое влияние на русскую историю и отбросило русский народ назад.
Развязаны дикие страсти
Под
игом ущербной луны…
История русского народа одна из самых мучительных историй: борьба с татарскими нашествиями и татарским
игом, всегдашняя гипертрофия государства, тоталитарный режим Московского царства, смутная эпоха, раскол, насильственный характер петровской реформы, крепостное право, которое было самой страшной язвой русской жизни, гонения на интеллигенцию, казнь декабристов, жуткий режим прусского юнкера Николая I, безграмотность народной массы, которую держали в тьме из страха, неизбежность революции для разрешения конфликтов и противоречий и ее насильственный и кровавый характер и, наконец, самая страшная в мировой истории война.
Россия должна была выйти из замкнутого состояния, в которое ее ввергло татарское
иго и весь характер Московского царства, азиатского по стилю, и выйти в мировую ширь.
Наиболее известно его стихотворение «В судах полна неправдой черной и
игом рабства клеймена».
Лучше был киевский период и период татарского
ига, особенно для церкви, и, уж конечно, был лучше и значительнее дуалистический, раскольничий петербургский период, в котором наиболее раскрылся творческий гений русского народа.
Обед был подан в номере, который заменял приемную и столовую. К обеду явились пани Марина и Давид. Привалов смутился за свой деревенский костюм и пожалел, что согласился остаться обедать. Ляховская отнеслась к гостю с той бессодержательной светской любезностью, которая ничего не говорит. Чтобы попасть в тон этой дамы, Привалову пришлось собрать весь запас своих знаний большого света. Эти трогательные усилия по возможности разделял доктор, и они вдвоем едва тащили на себе тяжесть светского
ига.
Перед Ильиным днем поп Макар устраивал «помочь». На покос выходило до полуторых сот косцов. Мужики любили попа Макара и не отказывались поработать денек. Да и как было не поработать, когда поп Макар крестил почти всех косцов, венчал, а в будущем должен был похоронить? За глаза говорили про попа то и се, а на деле выходило другое. Теперь в особенности популярность попа Макара выросла благодаря свержению
ига исправника Полуянова.
— Поговорим, папа, серьезно… Я смотрю на брак как на дело довольно скучное, а для мужчины и совсем тошное. Ведь брак для мужчины — это лишение всех особенных прав, и твои принцы постоянно бунтуют, отравляют жизнь и себе и жене. Для чего мне муж-герой? Мне нужен тот нормальный средний человек, который терпеливо понесет свое семейное
иго. У себя дома ведь нет ни героев, ни гениев, ни особенных людей, и в этом, по-моему, секрет того крошечного, угловатого эгоизма, который мы называем семейным счастьем.
Одно оставалось у него на душе — и при деньгах он оставался подневольным человеком, неся отцовское
иго.
— А известны ль тебе тягости и лишения, что тебя ожидают? Не легко знать, не легко и носить утаенную от мира тайну, — сказал Николай Александрыч. —
Иго тяжелое, неудобоносимое хочешь ты возложить на себя. Размыслила ли о том? Надеешься ли на свои силы?
Разница заключается только в том, что, создавая идеалы будущего, просветленная мысль отсекает все злые и темные стороны, под
игом которых изнывало и изнывает человечество».
Формы злосчастия разнообразны, разнообразна также степень сознательности, с которою переносит человек настигающее его
иго, но обязательность последнего одинакова для всех.
Куда вы ни оглянитесь, везде увидите присутствие злосчастия и массу людей, задыхающихся под
игом его.
До слуха моего долетали слова Евангелия: «
Иго бо мое благо, и бремя мое легко есть…» Обыкновенно молебен служили для десяти — двенадцати богомольцев разом, и последние, целуя крест, клали гробовому иеромонаху в руку, сколько кто мог.
Самым естественным выходом представлялся следующий: нести рабское
иго лишь настолько, чтобы уступать исключительно насилию.
Крестьянство задыхалось под
игом рабства, но зато оно было sancta simplicitas; [святая простота (лат.).] чиновничество погрязало в лихоимстве, но и это было своего рода sancta simplicitas; невежество, мрак, жестокость, произвол господствовали всюду, но и они представляли собой одну из форм sancta simplicitas.
Героем другого рассказа, тоже сложившегося под давлением крепостного
ига, был купец.
Поэтому на всех уголковских крестьянах (имение тетенек называлось «Уголком») лежал особый отпечаток: они хотя и чувствовали на себе
иго рабства, но несли его без ропота и были, так сказать, рабами по убеждению.
Это был кроткий молодой человек, бледный, худой, почти ребенок. Покорно переносил он
иго болезненного существования и покорно же угас на руках жены, на которую смотрел не столько глазами мужа, сколько глазами облагодетельствованного человека. Считая себя как бы виновником предстоящего ей одиночества, он грустно вперял в нее свои взоры, словно просил прощения, что встреча с ним не дала ей никаких радостей, а только внесла бесплодную тревогу в ее существование.
Спрашивается: что могут дети противопоставить этим попыткам искалечить их жизнь? Увы! подавленные
игом фатализма, они не только не дают никакого отпора, но сами идут навстречу своему злополучию и безропотно принимают удары, сыплющиеся на них со всех сторон. Бедные, злосчастные дети!
Для того и даются избранным натурам идеалы, чтоб
иго жизни не прикасалось к ним.